La Pensee Russe (March 29, 1962)

Ахматову рвут пополам

Это может быть предметом гордости и счастья для Анны Андреевны: но по простой логике ей оно не может не причинять и боли...
    В СССР ее отстаивают сильные не только в Союзе Писателей, но и в Партии. В последние годы в нашей журнале и других органах печати ее стихи: только что выпустили их сборник (1909—1960 г.г.) в Московском Изд. Художественной литературы; книга хорошо переплетена, оформлена, с портретом автора, более трехот страниц: редакционная коллегия: В. М. Жирмунский, О. Перцов, А. А. Суркова, М. Ф. Рыльский и сам А. Т. Твардовский.
    В 12-ой книге «Нового мира» за 1961 г. среди прочих, впервые публикуемых писем одного из корифеев советской литературы А. Т. Фадеева есть одно, касающееся Ахматовой и ее сына: "В главную военную прокуратуру. 2 марта 1956 г. Направляю вам письмо поэта Ахматовой Анны Андреевны по делу ее сына Льва Николаевича Гумилева и прошу ускорить рассмотрение его дела. Я не знал и не знаю Л. Н. Гумилева, но считаю, что ускорить рассмотрение его дела необходимо, поскольку в справедливости его изоляции сомневаются известные круги научной и писательской интеллигенции. Сам он (согласно имеющимся в деле и дополнительно прилагаемым здесь документам крупных советских деятелей науки) является серьезным ученым и притом в той области, которая сейчас при наших связях со странами Азии, нам особенно нужна: он — историк — востоковед. Его мать — А. А. Ахматова — после известного постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» — проявила себя, как хороший советский патриот: дала решительный полный отпор всем попыткам западной печати использовать ее имя и выступила в наших журналах с советскими пяти патриотическими стихами. Она является в настоящее время высоко художественной переводчицей лучших произведений поэзии наших братских республик, а также Запада и Востока. Патриотическое и мужественное поведение старого крупного поэта, после столь сурового постановления вызвало глубокое уважение к ней в писательской среде и А. А. Ахматова была делегатом на 2-ом Всероссийском съезде совестких писателей. При разбирательстве дела Л. Н. Гумилева необходимо также учествть, что, несмотря на то, что ему было всего 9 лет, когда его отца не стало (он Лев Гумилев, как сын Н. Гумилева и А. Ахматовой всегда мог представить "удобный" материал для всех карьеристских и враждебных элементов для возведения на него любых обвинений). Думаю. что есть полная возможность разобраться в его деле объективно.
Депутат Верховного Совета СССР писатель А. Фадеев".
    Здорово хвачено! Если принять во внимание, кому адресовано!
    То обстоятельство, что писавший эти смелые строки, подобно В. Маяковскому, С. Есенину и многим другим покончил впоследствии самоубийством, к А. Азматовой прямого, а вероятнее всего и никакого отношения не имеет, принимая во внимание хронологичнские даты событий.
    Новое издание стихов Ахматовой, конечно, не полное: мне, например, сразу бросилось в глаза, что любимый мною томик "АNNO DOMINI MDCCCCXXI", изданный в Берлине в 1921 г., как и кое-что другое, во внимание не принято. Делать отсюда вывод, что стихи не были автором, а кем-то другим специально подобраны в "патриотическом" советском стиле, было бы таким же, если не большим, преувеличением, чем утверждать, что "Доктор Живаго" — венец творчества Б. Пастернака, а все другие поэмы и стихи с "Потемкиным" во главе — только грехи молодости.    
    Вот, как заканчивает сама Ахматова свою коротенькую автобиографию: "Читатель этой книги увидит, что я не переставала писать стихи. Для меня в них — связь моя с временем, с новою жизнью моего народа. Когда я писала их, я жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым нет равных." Разумеется, и через эти строки можно расслышать суфлерскую будку редакторов, но тогда надо притти к парадоксальному выводу, что ни одному из 200 миллионов жителей СССР верить нельзя.    
    А. Сурков, видный член ССП и КПСС, в кратком предисловии пишет: "Первые сборники А. Ахматовой "Вечер" и "Четки" (1912 и 1914 г.) принесли ей быструю и громкую всероссийскую известность. Она выступала, как представительница акмеистского течения в поэзии, декларировавшего свою преемственность от символизма, но противостоявшего символическому стремлению к непознаваемому — "мир звучный, красочный, имеющий формы, вес и время." Это противопоставление не мешало жене возглавителя и ярой поборице этого течения посвятить три восторженных стихотворения этого тома (стр. 230 — 1) А. Блоку. Вот несколько стихов для примера:
    
    "Там все теперь сияет, все в росе,
    И небо забирается высоко,
    И помнит Рогачевское шоссе
    Разбойный посвист молодого Блока."
    
    "Он прав — опять фонарь, опять аптека,
    Нева, безмолвие, гранит...
    Как памятник началу века,
    Там этот человек стоит.
    
    ... А там между строк,
    Минуя и ахи и охи,
    Тебе улыбнется презрительно Блок —
    Трагический тенор эпохи."
    
    Когда он Пушкинскому Дому,
    Прощаясь помахал рукой,
    И принял смертную истому,
    Как незаслуженный покой."
    
    Даже Сурков, начав за упокой, кончает свое слово за здравие: "Казалось бы, по логике этих настроений и переживаний Ахматова, столь прочно связанная с безвозвратно ушедшим прошлым, могла бы оказаться в первые после-октябрьские годы там, где оказались Бунин, Ходасевич, Бальмонт и некоторые плэты акмеисты второго поколения, но этого не случилось. И этого не могло случиться. Не могу оказаться в эмиграции автор таких строк, датированных 1917 г.: 
    
    "Мне голос был. Он звал утешно.
    Он говорил: "Иди сюда,
    Оставь свой край глухой и грешный,
    Оставь Россию навсегда.
    
    Я кровь от рук твоих отмою,
    Из сердца выну черный стыд.
    Я новым именем покрою
    Боль поражений и обид".
    
    Но равнодушно и покойно
    Руками я закрыла слух.
    чтобы этой речью недостойной
    Не осквернился скорбный дух."
    
    Как разко контрастирует с содержанием прежней лирики Ахматовой сосредоточенная сила коротенького стихотворения "Клятва", датированная 1941 г.:
    
    "И та, что сегодня прощается с милым, —
    Пусть боль свою в силу она переплавит.
    Мы детям клянемся, клянемся могилам,
    Что нас покориться никто не заставит!"
    
    Правда в это время и Запад перенес свой гнев со Сталина на вероломного Гитлера. А вот как Ахматова реагировала в 1944 году:
    
    "Победа у наших стоит дверей...
    Как гостью желанную встретим?
    Пусть женщины выше подымут детей,
    Спасенных от тысячи тысяч смертей, —
    Так мы долгожданной ответим".
    
    В ту эпоху почтеннейшие русские эмигранты откликнулись на приглашения полпреда Богомолова в Париже: среди них близкие друзья или соучастники философских обществ, вроде адмирала Вердеевского, получившего советский паспорт №1, Игоря Александровича Кривошеина и Товтолеса, уехавших на дорогую родину... Можно ли удивляться восторгам Ахматовой?
    А потом "зеницы" да и сердце нашей "испуганной орлицы" открылись и забились в униссон с грядущим девизом "сосуществования":
    
    "Качаясь на волнах эфира,
    Минуя горы и моря,
    Лети, лети голубка мира,
    О, песня звонкая моя!
    
    Лети в закат багрово-алый,
    В удушливый фабричный дым.
    И в негритянские кварталы,
    И к водам Ганга голубым".
    
    Конечно, мы, старые (увы!) эмигранты помним еще до сих пор и готовы воспевать (см. восторженные мемуары Г. Месняева в №№118-119, "Возрождения") счастливое вначале гнездышко воинственного Гумилева, жестоко разрушенного в подвалах Лубянки не развенчанным Феликсом Дзержинским. 
    Н. С. Гумилев, признанный негодным к военной службе добился отсылки его на фронт и писал оттуда:
    
    "Как могли мы прежде жить
    И не ждать ни радостей, ни бед,
    Не мечтать об огнезарном бое,
    О рокочущей трубе побед?"
    
    А Ахватова изливала тогда в стихах древнее женское, веками накопленное... бабье горе, всю тоску ожидания:
    
    "Можжевелиника запах сладкий
    От горящих лесов летит.
    Над ребятами стонут солдатки,
    Вдовий плач по деревне звенит."
    
    Не менее энергично, но в другом ключе восхваляли и рвали к себе Ахматову писатель, поэты, музыкологи, выискивая в "Поэме без героя" дорогие нам всем идеи. Будем однако честны: о судьбе самой Анны Андреевны, живущей в СССР, о ее взглядах и ощущениях во вторую половину жизни, — мы мало при этом заботились;
    Закончу тем же аккордом, с которого начал: когда Восток и Запад врут тебя пополам, это, может быть, и очень лестно, но не может не принять боли тому, кого рвут.
    
    
    

    Григорий Забежинский