Предисловие к русскому изданию
ЦЕНЗУРА И САМОЦЕНЗУРА
22 декабря 1897 года в письме своему другу Вильгельму Флиссу Зигмунд Фрейд заметил: «Видел ли ты когда-нибудь иностранную газету, которой бы удалось пройти русскую цензуру? В черную вычеркиваются слова и целые предложения, так что невозможно ничего понять. Такого рода русскую цензуру мы встречаем при психозах и при делириях, для которых характерна утеря смысла». Развивая это сравнение, можно сказать, что как в царский, так и в советский период психическое нездоровье российского общества проявилось не только в цензуре, которой власть подвергала любые высказывания, но и в самоцензуре, которая развилась среди жителей этой огромной страны в столь же параноидальных формах.
Мой личный опыт в этом вопросе ограничен сферой моих научных интересов — историей русской и советской психологии. Когда в начале 1970-х годов я заинтересовался важнейшей работой Льва Выготского «Мышление и речь», один авторитетный московский психолог посоветовал мне прочесть эту книгу в оригинальном издании 1934 года. Я сказал, что с трудом нашел даже переиздание 1956 года, которое можно было читать только в библиотеке Института психологии, на руки книгу не выдавали. На это мой уважаемый коллега и друг ничего не ответил, лишь многозначительно посмотрел мне в глаза. К 1982 году, когда вышло второе переиздание «Мышления и речи», я уже обзавелся двумя предыдущими версиями книги. Вспомнив совет дорогого коллеги, я решил проверить и был буквально поражен: мало того, что переиздание 1956 года претерпело значительную цензуру (заменялись ключевые слова, удалялись целые абзацы), но переиздание 1982 года представляло из себя отцензурированную версию первого! В этом делирии двойной цензуры советские, а вместе с ними и ничего не подозревающие западные исследователи Выготского жили и работали десятилетиями. Лишь в 2001 году (!) книга «Мышление и речь» была переиздана в России в первоначальном виде.
Примерно десять лет назад я заинтересовался беспризорностью и стал систематически изучать это явление, возникшее в 1917 году и официально искорененное в 1936-м, когда было объявлено, что эта язва Советской России окончательно «излечена», хотя все — от Великого вождя до последнего попрошайки — знали, что это не так. После начала перестройки в букинистических магазинах стали появляться запрещенные книги — так мне удалось приобрести первый перевод Фрейда, который исчез из книжных в начале 1930-х и был недоступен вплоть до 1989 года. Среди обнаруженных таким образом книг меня особенно поразил сборник рассказов «Беспризорные» под редакцией Израиля Рабиновича (1926). На титульном листе я обнаружил «икру» — так в царской России называли вымаранные черной краской места. Черные плашки, о которых говорил Фрейд, — только теперь в Советской России — закрывали имя автора предисловия. Это имя закрасили не только на титульном листе, но и в оглавлении. Более того, страницы самого предисловия оказались вырваны. Кто же его написал? Мне удалось это выяснить: автором предисловия была Злата Лилина, которую исключили из партии в 1927 году, — жена Григория Зиновьева, расстрелянного в 1936-м по обвинению в троцкизме.
С наиболее строгой цензурой я столкнулся, когда заинтересовался обстоятельствами внезапной смерти Владимира Бехтерева в декабре 1927 года. Потребовались годы изучения не только его работ, но и всей его жизни и разносторонней деятельности по исследованию мозга и различных психологических процессов, чтобы понять: Бехтерев — далеко не второстепенный ученый рубежа веков, каким его описывали в годы после его смерти. Значительное влияние на меня оказала «Физиология нервной системы» (1952) — собрание работ таких выдающихся ученых, как Сеченов, Павлов, Ухтомский и пр., однако Бехтерева среди авторов не было. Более того, в истории психологии Бехтереву было отведено место представителя «вульгарного материализма», сводящего сложные психологические процессы к функциям мозга, — исследовательского подхода, от которого советская психология, базировавшаяся на диалектическом материализме, поспешила отказаться. Но сколько веревочке ни виться, а концу быть — эта русская пословица лучше всего описывает мое изучение жизни и творчества Владимира Бехтерева. В 1972 году я на несколько месяцев приехал в Москву с твердым намерением посетить Институт мозга. Сотрудники института были со мной очень дружелюбны. Они рассказали, что в институте хранятся мозги выдающихся деятелей русской культуры и науки — Павлова, Выготского, Маяковского и Эйзенштейна. Однако посмотреть их нельзя, поскольку блок хранения закрыт «на ремонт»: это выражение я выучил быстрее других, гуляя по улицам Москвы. Кроме того, мозга Бехтерева там просто не было. Я предположил, что это вполне резонно, поскольку Бехтерев не был столь важной фигурой, как Павлов или Маяковский. «А вы что — не знаете историю про Бехтерева и Сталина?» — спросили меня шепотом. Я не знал. Вот и славно, сказали мне, и моя экскурсия по лабораториям нейрогистологии продолжилась. Однако в этой как будто случайной реплике содержался важный намек, сродни тому, что я получил, когда мне посоветовали прочесть «Мышление и речь» в оригинальном издании.
В моей памяти осталось множество историй о советской цензуре: так, в том же 1972 году я совершенно случайно забрел в особый отдел Ленинской библиотеки (ныне Российская государственная библиотека) — знаменитый «спецхран» с запрещенными книгами. Я не знал, что каталоги в этом зале выдавались только по специальному разрешению, а милый служитель просто представить себе не мог, что я оказался там без должной санкции, и потому позволил сделать все нужные мне записи. Однако, чтобы должным образом описать ситуации, в которых я оказывался в Москве начала 1970-х, понадобилось бы перо Гоголя или Булгакова.
Здесь уместно будет упомянуть и о случае, правда, единственном, когда цензуре подвергся я сам. Случай этот прежде мной нигде не описан. Центральный комитет Коммунистической партии Италии, членом которой я состоял с 1977 по 1982 год, пригласил меня поучаствовать в конференции «Взаимоотношение общественного бытия и общественного сознания», которую в ноябре 1978 года организовывала Академия Штефана Георгиу в Бухаресте. Там собрались представители всех коммунистических партий Восточной Европы и Советского Союза. Текст моего доклада «Эволюция концепции "нового человека"» нужно было представить для синхронного перевода на языки участников конференции. Очевидно, прочли его заранее, поскольку незадолго до выступления меня пригласили на встречу с ректором Академии. Помимо него, в кабинете присутствовали два видных деятеля румынского правительства. Мне было заявлено, что критиковать в присутствии советских товарищей концепцию «нового человека» как минимум недипломатично, тем более заявлять, что вместо эволюции мы наблюдаем инволюцию, когда в условиях карательной психиатрии советских диссидентов помещают в психиатрические больницы и колют психотропными препаратами. Это был трудный момент. Я сказал, что мой доклад одобрен руководством моей партии (что было неправдой), но предложил убрать слова «советский», «русский» и т.д. Это их удовлетворило. Выслушав мой доклад, глава советской делегации, влиятельный российский социолог, профессор Жан Тощенко, получивший в 2024 году Благодарность президента РФ, очень вежливо сказал, что доклад был интересным, что ему было понятно, о ком и о чем идет речь, но прежде всего он ценит то, что я не смутил его товарищей.
Обстоятельства смерти Бехтерева — это целый клубок исторических и политических вопросов, который необходимо распутывать, но только погружение в эту тему позволило мне особенно ярко увидеть, как цензура Власти порождает самоцензуру. Этот феномен нашей психики произвел на меня как на психолога огромное впечатление. В годы террора самоцензура стала стратегией выживания. Сознательное избегание тем, нежелательных для советского государства, со временем привело к своего рода бессознательному вытеснению: у людей стали обнаруживаться провалы в памяти, определенных фактов или событий для них просто не существовало. Те, кто родился после 1930-х, были меньше подвержены самоцензуре или вытеснению, однако они зачастую просто не знали о событиях и личностях, относящихся к предыдущему поколению. Но удивительной, именно с психологической точки зрения, была не самоцензура, типичная для бывших героев сталинской России, переживших годы террора, а их упрямое нежелание признать этот разрыв. Неоднократно я ловил себя на том, как убеждаю российских коллег, что определенные события действительно имели место, такие-то книги действительно были опубликованы, а такие-то исследования уже проводились много десятилетий тому назад.
Полагаю, что, говоря о самоцензуре, навязанной властью, с точки зрения психологии, мы можем обратиться к следующему замечанию Фрейда:
«Где в социальной жизни можно найти аналогичное искажение психического акта? Лишь там, где имеется двое людей, из которых один обладает известной силой, другой же принужден считаться с последней. Это второе лицо искажает тогда свою психическую деятельность, или, как мы бы сказали в обыденной жизни, "притворяется", наша вежливость отчасти не что иное, как результат этого "притворства" <...> В аналогичном положении находится и политический писатель, желающий говорить в лицо сильным мира сего горькие истины. Если он их высказывает, то власть имущий подавит его мнение: если речь идет об устном выступлении, то возмездие последует после него, если же речь идет о печатном выступлении, то мнение политического писателя будет подавлено предварительно. Писателю приходится бояться цензуры, он умеряет и искажает поэтому выражение своего мнения. Смотря по силе и чувствительности этой цензуры он бывает вынужден либо сохранять лишь известные формы нападок, либо же выражаться намеками, либо же, наконец, скрывать свои нападки под какой-либо невинной маской. Он может, например, рассказать о столкновении между двумя мандаринами в Срединной Империи, но на самом деле иметь в виду отечественных чиновников. Чем строже цензура, тем менее прозрачна эта маска, тем остроумнее средства, которые приводят все же читателя на след истинного значения слова» («Толкование сновидений», 1900, пер. В. Желнинова).
Эта книга не является традиционной монографией о жизни и деятельности одного из ведущих российских ученых — о научном наследии Владимира Бехтерева можно было бы написать гораздо больше. Моя главная цель — через призму его выдающейся фигуры представить свои размышления о сложных взаимоотношениях науки и власти: отношениях, которые драматически обостряются в ходе сменяющихся циклов российской истории.
Лучано Мекаччи
Флоренция
