От автора
Эмиграция часто связана с потерей одной - или нескольких - идентичностей. Когда я уехала из Беларуси, у меня потерялась только одна, зато важная: идентичность музыкального журналиста. В Нью-Йорке она перестала быть нужной - я писала о музыке, чтобы приблизиться ко всем этим людям; здесь же они все были рядом: кто не делал селфи с Лори Андерсон на ежегодном концерте в поддержку Тибета и не ходил на ее ночные собачьи концерты на Таймс-Сквер, считай, в Нью-Йорке и не жил! Это такая нью-йоркская карта таро: селфи с Лори Андерсон, старший аркан, про невозможное приближение к бесконечно далекому.
Мне нравилось притворяться, что я как будто иду вслед за своими музыкальными кумирами — все они рано или поздно перебирались в Нью-Йорк, куда же еще! Боуи уехал в Нью-Йорк (целый год я жила с ним в одном городе). Патти Смит тоже уехала в Нью-Йорк (пусть ей и не пришлось пересекать океан), и Дженезис Пи-Орридж, и Джон Леннон. Вот и мне пришлось. Конечно, не в Земляничные Поляны Центрального парка, а в Бушвик - это северный Бруклин; который за Вильямсбургским мостом, который теперь новый Вильямсбург. Черт, не то. Как объяснить Бушвик? Там живут художники, хасиды и хипстеры; первые снимают студии у вторых, чтобы те повышали рент третьим за счет арт-джентрификации района, происходящей благодаря первым.
И все время, пока я жила в Нью- Йорке, помимо художественных текстов, я писала эссе, блоги, дневниковые экспрессионистские полотна в забытый и поэтому максимально безопасный ЖЖ. В итоге выяснилось, что текстов, которые находятся в болезненном зазоре между автофикшном, creative-нонфикшном и метафизическим мемуаром, я написала больше, чем художественной литературы, - возможно, потому, что искала способ справиться с новым видом немоты, связанным с оторванностью от корней, оказавшихся призрачными, как любая адаптационная стратегия психики, маскирующаяся под субидентичность. Всякому эмигранту, пусть и временному (мы все всюду временные эмигранты), необходимо переизобрести свою биографию — мне для этого понадобилась иллюзия непрерывности текстовой личности, чтобы дышать и смотреть (и цитировать лирику беларуских групп).
И только когда началось полномасштабное вторжение России в Украину и я написала текст о том, как терапевтически переживала происходящее через музыку и концерты, Павел Антипов предложил издать это эссе отдельной книжкой. И я осознала: а ведь у меня, кажется, еще много таких текстов. Получается, это все может стать книгой? Что только не может стать книгой в нынешние посттравматические времена.
Пост-травматик-поп - такой термин я случайно придумала для нового альбома гениальных беларуских женщин Светы Бень и Гали Чикис; точнее, какие-то крупинки, клочки музыкального журналиста во мне это придумали. С другой стороны, кажется, это жанр и этой книги - да и мы все часто такой жанр. В этих текстах я через призрака себя-беларуского-музыкального-журналиста осмфсляю эмиграцию не как разрыв, но как процесс и как особенную, витражную оптику — оптику не луча, который так и не сможет пройти через заколоченный витраж, но самого витража, точно знающего, что он существует даже тогда, когда нет ни света, ни луча, ни наблюдателя. Вещное, предметное квалиа того-чего-нет.
Почему именно через этого музыкального разговорчивого призрака? А именно ему, оказывается, есть что сказать. Как мы все знаем, классический призрак возникает именно в том месте (призрак всегда тутэйшы, он привязан к точке в пространстве), где случилось насилие, подмена, травма, разрыв, разъединение тела и души, судьбы и памяти. Каждый эмигрант оставляет на месте себя такого призрака, и мой, конечно же, - вот этот, музыкальный человек, который всюду постоял рядом, но ни в чем не поучаствовал, никого не спас, никому не помог. И через него звучат наши общие травмы, о которых невозможно говорить через существующее, а можно толькі праз тое, чаго няма.
Отсутствующий, выбитый из меня, как зуб, музыкальный журналист оказался тем самым призраком, через которого вышло поговорить о важном — о Беларуси, о ностальгии, о потерях. Это не книга про жизнь в Нью-Йорке - настолько не про нее, что я даже не включила в нее истории о том, как я чудесным образом встречала на улицах Женю Гудзя и Патти Смит (кто их только не встречал!). Она о том , как измерять расстояние до потерянной навсегда Беларуси через потерянные навсегда идентичности, существовавшие и возможные именно там; о том, как музыкальный журналист из Беларуси наконец-то перестает им быть в Нью-Йорке, потому что теперь все они рядом, на расстоянии того самого выбитого зуба, вывихнутой ноги, протянутой руки - не найдется ли доллара, а лучше пяти, индекс шального доллара за последнее десятилетие сильно вырос, как и рент в северном Бруклине. К этому уже не надо тянуться — мои тексты о музыке и были попыткой потянуться сквозь океан за недосягаемой пятерочкой, что-то нащупать, постоять рядом. Теперь мы и так все рядом стоим.
Эту книгу я не писала специально - она написалась сама, пока я занималась какими-то другими вещами (и цитировала не только беларуских музыкантов). Может быть, подлинные нью-йоркские писатели так и функционируют - пишут в фоновом режиме, пытаясь выжить в городе-герое, о котором все с гордостью говорят, что он tough - сложный, но стойкий. Но является ли фоном город Нью-Йорк? Писательница и кураторка Марин Косут в своей потрясающей книге «Арт-Монстр» говорит, что Нью-Йорк для пытающихся выжить в нем художников является не столько фоном, на котором разворачиваются их драмы и успехи; но изначальным и главным текстом, написанным поверх и поперек всего, что мы безуспешно пытаемся в нем расположить. Это мы у него - фон, вот оно что. Фон города, в котором невозможно сохранить ничего, кроме воспоминаний — да и те рассыпаются под зимним ветром и тают на летней тропической жаре. Остается только текст. В городе призраков, где условная Эвридика справится и без музыки, и без любви, и безошибочно выведет саму себя из царства забвения и темноты, если ей не помешает тревожное и обсессивно-компульсивное расстройство, джазовый джем под элеватором и андроцентричность некоторых мифологических сюжетов.
