Leonid Dubakov. V promezhutke // Znamia 9 (2025)

"Лучшая новелла книги — «Холь». Она же — самая безжалостная по отношению к людям. Воскрешение мертвых — проблема, беда, причина раздражения, неприятия, мертвоцида. Но герои этой части убивают по-другому и с другой целью. Лейбов раздает карты по-набоковски: король, дама, валет — Леонид, Элла, Роман — встречаются в купе поезда, едущего в большой город. В млеющем сонном полдне повисает желание и предчувствие кошмара. Внутренняя конструкция купе становится любовным треугольником, для Романа начинается обыкновенный роман. Однако писатель играет партию по-своему. Элла очаровательно и убийственно жестока, но жертвой будет другой. Сексуальные девиации совокупятся с девиациями художественными. Художник и коллекционерка заглядывают за границу смерти и покупают чужую боль — огневую хриплую холь. «Холь! Холь! Холь!» — как «Бобок, бобок, бобок!» в мире сладострастных насекомых с жалами, сосущими напитки чужой жизни.

Роман умер. Но воскрес. Из-за четвертой стены вышел автор, полный безразличием, посмотрел на сумасшедшую Эллу и проводил Романа гелевой ручкой до лучшей жизни, которая, впрочем, лучшей не станет.

Смерть отменена, но вместе с ней отменилась и жизнь. Мир обесцветился, и нет больше надежды, например, на то, что «смерть однажды разлучит жильца с каменным скворечником». Птицы, созданные из бурой глины, привыкли знать день и ночь, но вечный полдень лишает их полет смысла. Вернувшиеся похожи на животных в своих реакциях, они просто печальны или просто счастливы, а живые, соприкасаясь с ними, словно травятся трупными ядами, утрачивая веру, надежду и любовь.

«Холь» — книга философская. Автор размышляет о том, зачем смерть и как будет без смерти в мире, где она дает облегчающее забвение. Воскреснув, мертвые оказались чужими — другими или врагами. Они — метафора и новая реальность. Они побывали «там», но Бог для них — фигура умолчания.

«Холь» страшна не антиутопическим замахом, а утратой смысла для человечества. Мертвые воскрешены, как мечталось Фёдорову, но смысл воскрешения не проявлен, не предложен. Мещанский быт не стал духоподъемным бытием. И поэтому книга Лейбова — настоящий экзистенциальный хоррор, порождающий глухую тоску мертвой тишины".